О каком таком темном и неизвестном положении говорит человек, которого к моменту написания этих строк знала вся Франция? Одни знали его как врача, остановившего несколько эпидемий чумы, другие как еретика, по которому плачет костер, третьи как шарлатана, ну а четвертые - как оккультиста и волшебника. Глупо ждать известности тому, кто и так ее имеет более чем достаточно. Не логичнее ли предположить, что Мишель Нострадамус и в самом деле желает выйти из темноты на свет в том смысле, что ждет момента, когда его предсказания будут расшифрованы? А раз так, то и обещанный ключ логично поискать где-нибудь рядом с этими строками, и ключ этот, скорее всего, должен представлять собой либо какую-нибудь четкую хронологию, либо список фамилий. Это было уже кое-что. По крайней мере, мы хоть начали представлять, что именно нам следует искать! И какова же была наша радость, когда чуть ниже мы обнаружили еще одну фразу:
'Я начинаю с настоящего времени, и иду дальше, вплоть до СОБЫТИЯ, КОТОРОЕ ТЩАТЕЛЬНЕЙШИМ ОБРАЗОМ ВЫЧИСЛЕНО НА НАЧАЛО СЕДЬМОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ'.
Оставалось только узнать, что же это было за СОБЫТИЕ, и попытаться отыскать в тексте какие-либо намеки по этому поводу. Это заставило нас опять с головой уйти в переводы Центурий и Посланий.
Переводить пророчества Нострадамуса - это каторга для переводчиков и одновременно с тем - золотое дно. В том смысле, что огромное количество орфографических неточностей, отсутствие или, наоборот, изобилие запятых, а также немыслимое множество туманных намеков приводят к тому, что смысл дословного перевода остается непонятным. Волей-неволей у переводчика начинают чесаться руки, чтобы исправить 'явные ошибки' неграмотного Нострадамуса. Таким образом, чересчур сложные предложения при переводе неожиданно превращаются в простые, а непонятные или малоценные, с точки зрения переводчика, фразы либо опускаются вовсе, либо заменяются чем-то более приемлемым. Но вот единственное, что остается неизменным во всех переводах, так это непонятность самих пророчеств. Спрашивается - а стоило ли тогда редактировать, если ясности от этого не стало больше ни на грамм?
Зато эта непонятность оставляет широчайший простор для фантазии, особенно если у переводчика есть какая-либо своя точка зрения или того хуже - пристрастие. Понравится, к примеру, какое-то пророчество - и возникает непреодолимый соблазн подредактировать его таким образом, чтобы оно удовлетворяло тайным чаяниям переводчика. Именно поэтому, когда расшифровывать Нострадамуса берется американец, то наиболее интересные события у него начинают происходить в Америке, у англичанина - в Англии, у русского, соответственно, в России и так до бесконечности. Хорошо хоть представители племени мумба-юмба не успели еще заразиться модой на интерпретацию центурий в свою пользу.
Вместе с тем такой подход к расшифровке еще более запутал ситуацию - там, где переводчику казалось, что он вносит ясность, теперь образовался мертвый узел, распутывать который уже совершенно бессмысленно. Разве что самому попробовать прорицать будущее, уже безотносительно к первоисточнику. Увы, даже во французских изданиях не обошлось без серьезных редакторских правок.
